Беглый в Москве

Роман Сергеевич Красовников был человеком эпохи, когда многое решалось лицом к лицу и с пистолетом под мышкой. Старый друг генерала, живой осколок послевоенной Европы, он теперь возглавляет английский отдел Второго Главного управления в Москве. Когда Константин Измайлов произносит псевдоним «Овация» в кубинском саду с видом на залив, расслабленное курортное выражение сразу исчезает с его лица. Источник, который сдавал англичанам информацию о Кембриджской пятерке и еще кое-что сверху, оказывается не просто охотничьей трофеей британской разведки. Это их человек, и он работает давно.

История начинается с того, что в кабинете одного из сотрудников MI5 по имени Питер Холлоуэй находят документы, связанные с давно забытым советским шпионом. Его псевдоним звенит в архивах как плохое предзнаменование. Красовников объясняет, что «Овация» шел в картотеке как особо чувствительный источник: слишком умный и информированный, чтобы быть обычным инициативником. Это крыса высокого уровня, которая торгует информацией не спеша и дозировано.

Но дело не просто в сливах документов. Когда Измайлов рассказывает о попытке отравления Энтони Бланта, бывшего сотрудника разведки, картина становится намного мрачнее. Кто-то в Лондоне испугался возможности его контакта со старой сетью и решил избавиться от него аккуратно, под видом медицинского ухода. А теперь Красовников вспоминает еще две истории провалов нелегалов в Европе, которые казались удачей англичан, но пахли подозрительно одинаково.

Во всех этих случаях слив был очень выборочным: ровно те куски информации, которые позволяют противнику считать, что он до всего дошел сам. Не лавина разоблачений, не паника, а тонкий, почти ювелирный расчет. Тот же почерк, та же логика, та же рука. Костин мир из локальной интриги вдруг расширяется до масштабов давней советской раны, которая тянется из европейских архивов и связана с действующим кротом, годами остающимся инкогнито.

Красовников может помочь. Его должность дает ему доступ к нужным документам, но доставить информацию на Кубу придется тайком и не сразу. Если он слишком подробно начнет шерстить старое дело, его заметят. И заметят свои, потому что свои всегда видят быстрее чужих, когда кто-то полезет туда, где лежит старый позор. В темноте сада, полной звуков женского смеха и музыки из дома, разговор приобретает совсем иное значение.